Захар прилепин война рассказы

Written by -

У нас вы можете скачать книгу захар прилепин война рассказы в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Лучшие книги о войне написаны на русском языке. Россия воевала больше всех, бесстрашней всех, горче всех — где же еще было писать о войне, как не здесь.

Расхристанная, буйная Гражданская война наделила русскую прозу неведомыми красками. Ощущение от прозы Бабеля, Всеволода Иванова, Артема Веселого такое, словно твоего коня на полном скаку прошили пулеметной очередью и вот ты летишь через холку, чтобы обрушиться, все кости поломав, в цветочный, разноцветный, настежь раскрытый тебе луг. В свою страшную очередь Великая Отечественная наделила русское слово вкусом мерзлого хлеба, черной земли и глины окопной. Бондарев, Носов, Воробьев возвращались к толстовской простоте: Русская литература не делала из войны празднество.

Впрочем, и безысходным адом война в русских повестях никогда не была. Скорей, воспринималась она как дурная мужицкая работа: И оттого — да, великий — и да, несомненно русский писатель Виктор Астафьев с его последней прозой, озлобленный до натуральных припадков ненависти, смотрится все-таки диковато.

Бросаться на кромешную судьбу свою с кочергой и матюками — это не в русской традиции. Еще Федор Достоевский навек точно определил, что русский человек идет на войну не убивать, но приносить себя в жертву. Пожалуй, главное качество русского человека на войне — это терпение, бесконечное, бестрепетное терпение. Так или иначе об этом писали в России из века в век. Что до европейцев или американцев — то они отмеряли свои пути сами, а национальный менталитет определял вкус и цвет их баталистики.

В английской военной литературе чувствуются сдержанность, имперское достоинство и имперские же рефлексии о предстоящем распаде: В американской слышен их терпкий и крепкий юмор, а еще цинизм и американское, безусловно, свободолюбие.

Польская баталистика лирична и даже жалостлива порой, хотя не без горькой польской усмешки при том. Хемингуэй говорил, что Стендаля научил писать Наполеон; если продолжать эту мысль, то приходится признать: Войну живописали уже и Бальзак, и Гюго, а новый прорыв случился, когда Франция пережила жуть Первой мировой — тогда появились Анри Барбюс и Луи Арагон.

К началу Второй мировой Франция пришла с надломленной волей — отсюда печальное и мужественное одиночество Антуана Сент-Экзюпери и почти презрительный взгляд Ромена Гари на свое поколение.

Американцы, никогда не видевшие врага на своем материке, приняли Вторую мировую в национальную историю как свою войну. Германия пережила в один век и беспримерное величие и небывалое унижение, но не рассыпалась в прах, доказав и самой себе, и всем иным, что населена живыми, страстными, разными людьми. Не последнюю роль здесь сыграла немецкая литература. Два, быть может противоположных, состояния немецкого человека на войне зафиксированы в текстах Эрнста Юнгера и Ремарка.

И во Вьетнаме, когда на него обрушились США, появились свои баталисты, незамысловатые и прямолинейные.

Пороховая гарь и мерзости убийства не миновали ни один материк. Разве можно было смолчать об этом…. Нас интересовала и не война даже, но прежде всего человек, поставленный пред бездной и вглядывающийся в нее: Война — первобытное состояние человечества, и лишь светлое знание о том, что мы не одни, что о нас помнят, что нас пока еще прощают, удерживает человека от обвала в черное, пустое, проклятое небытие.

Один из моих друзей, офицер, несколько лет назад умерший в Греции от лихорадки, рассказал мне как-то о первом деле, в котором он участвовал. Его рассказ так поразил меня, что я записал его по памяти, как только у меня нашлось для этого время. Я прибыл в свой полк вечером четвертого сентября. Полковника я застал на биваке. Он принял меня сперва довольно нелюбезно, но, прочтя рекомендательное письмо генерала Б. Он представил меня капитану, который только что вернулся из рекогносцировки.

Мой капитан, узнать которого поближе мне не довелось, был высокий брюнет с суровым, неприятным лицом. Начав службу простым солдатом, он заработал эполеты и крест на полях сражений. Слабый и сиплый голос удивительно не соответствовал его гигантской фигуре.

Мне сказали, что этим странным голосом он был обязан пуле, пробившей его насквозь в битве при Иене. Я понял, что он хотел сказать: У меня чуть не вырвалось резкое слово, но я сдержался.

Луна поднялась за Шевардинским редутом, расположенным на расстоянии двух пушечных выстрелов от нашего бивака. Она была огромная и красная, какой обычно бывает при восходе. Но в тот вечер она показалась мне невероятно большой. Черный силуэт редута одно мгновение вырисовывался на пылающем диске луны. Он напоминал вершину вулкана во время извержения. Я всегда был суеверен, и это предсказание, особенно в такую минуту, смутило меня. Я лег, но не мог заснуть.

Я встал и начал прохаживаться, поглядывая на бесконечную цепь огней, тянувшихся по высотам за деревней Шевардино. Решив, что сырой и холодный ночной воздух уже успокоил мое волнение, я вернулся к костру; старательно укутавшись в плащ, я сомкнул глаза в надежде не раскрывать их до рассвета. Но сон бежал от меня. Мало-помалу мысли мои приняли мрачный оттенок. Я твердил себе, что среди сотен тысяч человек, собравшихся на этой равнине, у меня нет ни единого друга.

Если я буду ранен, то попаду в лазарет, где невежественные лекари не станут особенно обо мне заботиться. Мне вспоминались рассказы о хирургических операциях. Сердце мое сильно билось, и я бессознательно, словно броней, старался прикрыть грудь платком и бумажником, лежавшими у меня во внутреннем кармане.

Усталость меня одолевала, я засыпал поминутно, и поминутно какая-нибудь зловещая мысль возникала с новой силой и внезапно будила меня. Наконец усталость взяла верх, и когда били зорю, я крепко спал.

Мы построились, была сделана перекличка, затем ружья опять составили в козлы; все предвещало нам спокойный день. Часа в три явился адъютант с приказом. Одна артиллерийская батарея поместилась справа, другая слева, обе далеко впереди нас. Они открыли жаркий огонь по неприятелю, неприятель отвечал оживленно, и вскоре Шевардинский редут исчез в густых клубах дыма. Неровная местность почти укрывала наш полк от огня русских. Их ядра хотя они редко целили в нас, стреляя больше по нашим канонирам пролетали над нашими головами, а если и падали, то лишь обдавали нас землей и мелкими камешками.

Как только был отдан приказ к наступлению, мой капитан устремил на меня внимательный взгляд, заставивший меня несколько раз с самым непринужденным видом, на какой только я был способен, провести ру— кой по моим начинавшим пробиваться усикам.

Впрочем, я не боялся; моим единственным опасением было: Безобидные ядра только укрепляли мое героическое спокойствие. Самолюбие говорило мне, что я подвергаюсь настоящей опасности, потому что я действительно находился под пушечным огнем.

Меня восхищала моя самоуверенность, и я предвкушал удовольствие, с каким буду рассказывать о взятии Шевардинского редута в салоне мадам Б. Я улыбнулся чрезвычайно воинственно и стал чистить рукав мундира, который упавшее в тридцати шагах ядро забрызгало грязью. По-видимому, русские заметили, что их ядра не достигают цели, и потому перешли на гранаты, которые могли вернее настичь нас в ложбине, где мы засели. Довольно крупный осколок сорвал с меня кивер и убил рядом солдата.

Я гордо надел свой кивер. Я прикинулся неверующим; многие поступили бы так же; многие, как и я, были бы поражены этими пророческими словами. Будучи новичком, я все-таки понимал, что не следует поверять свои чувства и что надо всегда выказывать хладнокровие и отвагу. Через полчаса огонь русских заметно ослабел; мы вышли из-за нашего прикрытия и двинулись к редуту. В нашем полку было три батальона. Второму было приказано обойти редут сзади; два других должны были идти на приступ.

Я был в третьем батальоне. Выйдя из-за последней насыпи, которая нас прикрывала, мы были встречены частым ружейным огнем, не причинившим большого урона нашим рядам. Свист пуль меня удивлял: Я находил, что наши солдаты слишком шумливы, и невольно сравнивал их громкие крики с внушительным молчанием противника.

Мы быстро достигли подножия редута: Солдаты бросились на эти свежие развалины с криком: Никогда не забыть мне зрелища, которое я увидел. Почти весь дым поднялся кверху и на высоте двадцати футов висел над редутом, как балдахин. Сквозь голубоватый туман позади полуразрушенного бруствера виднелись русские гренадеры с поднятыми ружьями, недвижные, как статуи.

Я и сейчас будто вижу этих солдат: На редуте затрещали барабаны. Я увидел, как все ружья опустились. Я зажмурил глаза и услыхал ужасающий грохот, а вслед за ним крики и стоны. Я открыл глаза, удивляясь, что еще жив. Редут снова заволокло дымом. Вокруг меня были раненые и убитые. Капитан лежал у моих ног: Из всей моей роты на ногах остались только шестеро солдат и я. За этой бойней последовала минута оцепенения. Я прибыл в свой полк вечером четвертого сентября. Полковника я застал на биваке.

Он принял меня сперва довольно нелюбезно, но, прочтя рекомендательное письмо генерала Б. Он представил меня капитану, который только что вернулся из рекогносцировки. Мой капитан, узнать которого поближе мне не довелось, был высокий брюнет с суровым, неприятным лицом. Начав службу простым солдатом, он заработал эполеты и крест на полях сражений.

Слабый и сиплый голос удивительно не соответствовал его гигантской фигуре. Мне сказали, что этим странным голосом он был обязан пуле, пробившей его насквозь в битве при Иене. Я понял, что он хотел сказать: У меня чуть не вырвалось резкое слово, но я сдержался. Луна поднялась за Шевардинским редутом, расположенным на расстоянии двух пушечных выстрелов от нашего бивака.

Она была огромная и красная, какой обычно бывает при восходе. Но в тот вечер она показалась мне невероятно большой. Черный силуэт редута одно мгновение вырисовывался на пылающем диске луны. Он напоминал вершину вулкана во время извержения. Я всегда был суеверен, и это предсказание, особенно в такую минуту, смутило меня. Я лег, но не мог заснуть. Я встал и начал прохаживаться, поглядывая на бесконечную цепь огней, тянувшихся по высотам за деревней Шевардино.

Решив, что сырой и холодный ночной воздух уже успокоил мое волнение, я вернулся к костру; старательно укутавшись в плащ, я сомкнул глаза в надежде не раскрывать их до рассвета. Но сон бежал от меня. Мало-помалу мысли мои приняли мрачный оттенок. Я твердил себе, что среди сотен тысяч человек, собравшихся на этой равнине, у меня нет ни единого друга. Если я буду ранен, то попаду в лазарет, где невежественные лекари не станут особенно обо мне заботиться.

Мне вспоминались рассказы о хирургических операциях. Сердце мое сильно билось, и я бессознательно, словно броней, старался прикрыть грудь платком и бумажником, лежавшими у меня во внутреннем кармане. Усталость меня одолевала, я засыпал поминутно, и поминутно какая-нибудь зловещая мысль возникала с новой силой и внезапно будила меня.

Вход Войти на сайт Я забыл пароль Войти. Составитель Захар Прилепин Война 1 Человек. Цвет фона Цвет шрифта. Составитель Захар Прилепин Война Человек. Бог Лучшие книги о войне написаны на русском языке. Во французской военной литературе есть некая мечтательность, некое даже изящество. Разве можно было смолчать об этом… У нас не было ни возможности, ни цели собрать воедино всех писавших о войне. Здесь собраны всего семнадцать новелл, написанных в минувшие двести лет. Перейти к описанию Следующая страница.

Для авторов и правообладателей. Составитель Захар Прилепин Война. Проспер Мериme Взятие редута.